20 вопросов Валерию Панюшкину.

7 февраля 2013 - Lena Isfarinka

 

«К моей радости, православные в массе своей оказались куда более добрыми людьми, чем атеисты»

 «20 вопросов Валерию Панюшкину, человеку с молоточком», Анна Данилова

Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что, как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда — болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других. Но человека с молоточком нет… А. П. Чехов, “Крыжовник”.

Валерий Панюшкин. фото Георгий ПинхасовВалерий Панюшкин точно знает, что надо написать, чтобы собрать миллион больному ребенку на операцию. Написать так, что прямо-таки заставить делать что-то благотворительное. Как правильно это назвать — социальной журналистикой? Или он так ищет рычаг по переворачиванию мира — и ведь мир переворачивается…

Несмотря на такую мягкую фамилию, Панюшкин любит задавать жесткие вопросы — чиновникам, благотворителям, клеркам, атеистам, трезвенникам, православным — все щетинятся и критикуют вопросы. И начинают разговаривать. Еще не слышать, но уже разговаривать.

Посредник, искатель диалога, человек с молоточком милосердия, внимательный муж и втройне любящий отец, театровед-исследователь и телеведущий — о социальной журналистике, горизонтальных связях и пути к вере.

Нужно разговаривать

— Валерий, каково Ваше впечатление по итогам дискуссий с атеистами и с православными? Надо ли было вообще эти вопросы задавать?

— Моя профессия как раз заключается в том, чтобы задавать вопросы — любые и по любому поводу.

Я думаю, что людям надо разговаривать — просто потому, что они разные. Если люди не разговаривают, то некоторые проблемы и разногласия между ними закапываются всё глубже и глубже и начинают изнутри набухать.

— С кем дискуссия пошла лучше? Вопросы атеистам породили внешнее недовольство, но зато и серьезную внутреннюю рефлексию…

— К моей радости, православные в массе своей оказались куда более добрыми людьми, чем атеисты. Атеисты сильно ругались. Православные ругались иногда, но, во-первых, меньше, а во-вторых — мягче. Интернет — вообще очень «ругачее» место. Мне очень важно было не перейти на ответы, типа «сам дурак».

Но у нас довольно плохо обстоит дело с доброжелательностью. Если человек спрашивает что то, даже в полемическом тоне, то это совершенно не значит, что он собирается тебя разорвать на пятьсот тысяч маленьких медвежат.

Я помню, как в девяносто седьмом году, когда только открылся журнал «Итоги», я предложил главному редактору Сергею Пархоменко начать какую-то тему, касающуюся Церкви — что-то совсем не проблемное. Наоборот, нейтральное, что-то про искусство, про иконописные школы. И он мне ответил: «Знаешь, мы думали-думали и решили, что вообще не будем писать про Церковь, потому что если плохо напишешь — будут обиды и скандалы, а апологетикой мы заниматься не можем. Если мы о чем-то пишем, то мы пишем про какую-то проблему».

Я считаю, что это было ошибкой, потому что тогда была значительно более легкая атмосфера для общения верующих и атеистов, воцерковленных и невоцерковленных. Тогда не было ощущения отдельных лагерей…

— А когда у Вас появилось это ощущение «лагерей»? В девяностые годы было непонимание, кто такие вообще православные, зачем, откуда…

— Напомню Вам, что, например, в девяносто третьем году было ощущение, что Патриарх является тем человеком, к которому можно обратиться всем в случае неразрешимого конфликта в обществе. А сейчас? И я думаю, что в этой перемене виноваты светские СМИ. У Церкви берут только официальные комментарии. Что-то происходит, и журналист звонит за комментариями в Патриархию. Не своему духовнику звонит, которого он знает, а пресс-секретарю, которого и в глаза не видел никогда. Мы звоним не людям, а должностям.

— А кому же еще звонить?

— Смотрите, когда случился штурм Норд-Оста, было применено некое отравляющее вещество. Журналисты сразу звонят специалистам по отравляющим веществам — химикам, врачам-токсикологам, но никому не приходит в голову позвонить в пресс-службу Академии наук!

Думаю, что когда это всё случилось с Pussy Riot, надо было звонить священникам, у которых в приходе много всяких артистов, художников и спрашивать: «Батюшка, что там вообще у ваших художников в голове происходит?».

 

Откуда конфликт?

— Вы полагаете, что из-за большого количества официальных комментариев и меньшего — неофициальных — рождается неправильный образ верующих?

— Светские люди представляют себе Церковь куда более упрощенной вещью, чем она является на самом деле. Они не знают о том, что есть разные священники, что внутри Церкви есть споры на разные темы. Светские люди не верят, когда я им рассказываю, что оптинский монах попросил меня привезти ему записи групп «Rammstein». Я, помню, тогда вылупил глаза — зачем? А он отвечает: «Да мне на исповеди часто говорят, что слушают Rammstein, а я даже и не знаю, что ответить. Это как — хорошо, плохо? Надо послушать».

Если Вы помните, за два дня до своей смерти приехал в Оптину Пустынь Лев Николаевич , и когда настоятель монастыря узнал, что Лев Толстой где-то за оградой монастыря ходит и не решается зайти, то он специально посылал пригласить его, хотя тот и был отлучен от Церкви.

— Но СМИ Церковь не жалуют — aut malе aut nihil…

— Средства массовой информации пишут обо всех сферах жизни — о политике, экономике, культуре и т. д. Это можно сравнить с поликлиникой, где есть разные врачи — ортопед, психиатр, ЛОР, а вот уролога у нас нет. Это же как-то неловко… Но люди-то этим болеют! И психиатра тоже у нас нет, потому что… там всё очень сложно. И про Церковь мы не пишем, потому что там… тоже всё очень сложно.

В целом, я очень рад всей это истории , потому что получается вполне доброжелательный разговор о 15 вопросах , в котором я выступаю в очень симпатичной для себя роли. Это не роль какого-то ментора или униженного блудного сына, который приполз и сказал: «Наложите не меня епитимью». Это нормальное поведение мирянина в Церкви, который что-то знает, что-то читал, слышал, что-то думает по этому поводу.

Что делает неспециалист, когда приходит в церковь? Служба заканчивается, он подходит к батюшке и спрашивает: «Батюшка, а вот это как? Почему вы на отпевании сказали „Сие есть чадо моё по духу“ про человека, которого Вы первый раз в жизни видите?» И, кстати, священники, как правило, отлично отвечают на этот вопрос.

Почему-то у нас принято говорить про веру либо с позиции кающегося радикально, лбом об пол, либо как минимум с позиции преподобного Макария Оптинского. Я не Бог весть какое одержимое бесами чудовище, но я уж точно и не Макарий Оптинский. Так что мне кажется, что вся эта затея с моими вопросами вполне естественно вышла.

— Если говорить про последний год такой околоцерковной активизации в средствах массовой информации, как Вы воспринимаете то, что сейчас происходит в общественном пространстве относительно Церкви? Это информационная война? Очень много около церковных обсуждений — это хорошо или плохо?

— Тут логика железная. Церковь существует. Это факт. И если она не обсуждается, это плохо. И то, что она стала обсуждаться так часто, так много и так, я бы сказал, бестолково, это следствие того, что она много лет не обсуждалась.

Когда умер Папа Римский Иоанн Павел II, меня отправили в Рим писать репортаж с похорон. Я приехал в Рим, позвонил своей подруге-журналистке, чтобы попросить помощи, а она мне ответила буквально следующее: «Я же не ватиканист. Я тебя познакомлю с ребятами-ватиканистами». И я обнаружил существование огромного пула, примерно от каждого издания, журналистов, которые пишут только про Ватикан, которые разбираются во всех интригах, понимают богословские проблемы, общаются со всякими общественными организациями. Они в теме.

Если вы мне назовете больше двух журналистов, работающих в наших светских изданиях, которые более или менее в теме, я буду Вам благодарен. Италия значительно меньше России, но там не меньше пятидесяти таких журналистов — тех, кто тонко разбирается во всех проблемах Церкви — политических, богословских, этических, бытовых. Они знают все тонкости. И они про это рассказывают людям — если не водителям грузовиков, то уж, во всяком случае, школьным учителям. Они знают, что в Ватикане есть одна партия, есть другая, эти — полиберальнее, те — поконсервативнее и т. д. Есть интересная жизнь, которая интересно описывается.

 

Младенец или старик при смерти?

— И есть различия в итальянских и российских СМИ?

— Если читать про Православную Церковь, то кажется, что там нет никакой интересной жизни, смотрите: из статей в газете «Коммерсант» совершенно невозможно узнать, есть ли сейчас в России влиятельные богословы, а если есть, то кто они. Что обсуждают люди из Церкви?

У меня всегда огромный интерес вызывали статьи о том, как живут врачи. Или вот классический пример: Хейли — «Аэропорт», «Отель». Людям интересно, как все устроено. Телесериалы по ментов есть, про врачей есть, а про сельского священника? Это же дико интересно. Здесь может быть куча сюжетов — какие-то ребята разбились на мотоцикле, женщина приходит и спрашивает, делать аборт или нет, новый русский построил огромный дом, который всем перекрыл дорогу к речке… Можно сделать интересный сериал, но все боятся, что этот священник будет каким-то ходульным персонажем.

Неподалеку от Малаховки, где у меня дача, был замечательный батюшка отец Александр. Ездил он на автомобиле «Ока». Как-то я возвращаюсь поздно вечером на дачу и вдруг вижу, что батюшка стоит на обочине и пытается починить свою «Оку». Я предложил дотащить машину до храма, цепляю машину, дотаскиваю до места. Он говорит: «Спасибо большое! Молодец! Остановился, не побоялся!» Я спрашиваю: «Чего не побоялся?» Он отвечает: «Ну, ведь встретить попа на дроге — это же плохая примета считается…!» Дивный батюшка!

А как-то под Пасху стою в огромной очереди на исповедь. Передо мной много людей, за мной — тоже, в основном коротко стриженые люди, крепкие, в кожаных куртках. Они построили в этом поселке огромные дома, то есть прошлое этих людей примерно понятно. Моя очередь — подхожу к батюшке на исповедь и начинаю ему рассказывать о своих интеллигентских заморочках. Он меня минуту слушает, а потом спрашивает:

— Крови на руках нет?

— Что???

— Убил кого-нибудь?

— Нет!!!

— А что голову морочишь? Люди по делу стоят! Иди! Грешен он, понимаешь! — накрывает меня епитрахилью и отправляет. Вот такая у человека паства. И ведь не тюремный священник. Такие вот случаи сразу превращает Церковь во что-то живое.

Я, конечно, был бы рад, если бы кто-нибудь снял хороший сериал про сельского священника. Но кто сможет это снять хорошо? Либо это будет ходульный, скучный персонаж, либо будет трэш.

Многие мои нецерковные сильно удивляются, когда я привожу слова преподобного Макария, который большую часть времени разговаривал простонародными поговорками: «Лука и Макар в Коломне проживают, а грех и беда — с кем не бывает». «Как? Ведь это монах!» — удивляются мои знакомые.

— И все же — та напряженность между СМИ и Церковью сегодня — преодолима?

—  Однажды сказал прекрасную вещь, Андрей Кураев : «Представьте себе человека, который лежит пластом, не может говорить, ходит под себя. Что вы можете сказать о нем? Это тяжело больной умирающий человек, правильно? Нет, это — младенец». Понятно, что разговор вокруг Церкви сейчас находится в ужасном состоянии. Он буквально лежит пластом, не разговаривает, ходит под себя. Но мы не знаем, почему это так — потому что он совсем уже плох и вот-вот помрет, или потому что он только родился? Может, этот разговор только начался, и этот младенец, который только родился, подрастет, пойдет в школу, возмужает?

 

Статьями жечь сердца

— Вы писали об измене профессии. Писали так

«Впервые изменил профессии в Генуе. Во время саммита Большой восьмерки. Тогда полиция с применением слезоточивого газа, дубинок и водометов разгоняла стотысячную демонстрацию антиглобалистов. А я сидел над бегущей толпой на камне, на скале, возвышавшейся над набережной, закрыл нос мокрым платком и писал в блокнот. Слезы, сопли и пот градом текли, конечно, но ничего было, терпимо. А потом я увидел, как совсем рядом со скалой, на которой я сидел, споткнулась и упала в бегущей толпе девчонка лет шестнадцати.

Девчонка была белокожая совсем, с рыжими дредами на голове и одета была в некоторое подобие индийского сари. Она упала и не могла встать. Толпа бежала прямо по ней. И я знал, что должен был сидеть на своей скале и записывать в блокнот подробности. Но я спустился со скалы, растолкал бегущих и затащил девчонку на скалу. Она была без сознания, но дышала, и сердце билось. И я держал ее на руках, а блокнот потерял. И когда полицейская цепь прошла мимо нас, я отнес эту девчонку к машинам скорой помощи. А сам вернулся искать блокнот. И не нашел. С этого дня, в сущности, я больше не репортер».

- Вы ушли от журналистики отстраненной к журналистике соучастия. Этот переход уже полностью состоялся?

— Это вопрос возраста во многом, потому что журналистика — своего рода спорт. И в физическом смысле, и в мировоззренческом. Когда тебе 20 лет, то тебе понятно, почему ты выходишь и куда-то бежишь. Просто у тебя сил полно. Когда тебе сорок, то понимаешь: что раз ты бежишь, то надо себе какую-нибудь динамо-машинку прилабать, чтобы какая-то польза была от того, что ты делаешь. У тебя уже есть какие-то свои взгляды, и ты не хочешь быть человеком, который просто выслушивает Степан Степаныча или Петра Петровича, а сам ничего не думает по этому поводу. Я думаю. После 40 уже очень сложно что-то с этим делать.

Есть анекдот про чистильщика обуви, который был похож на Маркса. Ему говорят: «Ну, ты что тут сидишь на улице, обувь чистишь, а выглядишь, как Маркс? Хоть бы бороду сбрил». Он отвечает: «Бороду я сбрею, а умище-то куда девать?»

Как меня завалило

— Валерий, а как в Вашей жизни состоялся приход в Церковь?

— Волнообразно. Каждая новая волна была сильнее предыдущей. Началось всё с такого школьного нонконформизма, это еще украшалось тем, что на Пасху можно было целоваться со всеми девочками (смеется).

Очень важным для меня моментом была журналистская поездка в Оптину Пустынь, куда я, собственно, поехал, чтобы написать материал об иконописцах. Поехал к оптинскому иконописцу батюшке Илариону, а там меня завалило.

— ?!

— Меня оставили ночевать в крошечном вагончике, где тогда была мастерская. Ночью был чудовищный снегопад с метелью, сугробов навалило выше двери. От этого снегопада и бури еще и электричество отключилось. Холодно, я заперт, не могу открыть дверь. Я — в гробу.

Для меня это было важное переживание. Ты пытаешься биться в дверь, в окно, всё завалено снегом. Кромешная тьма. Абсолютная тишина.

И вдруг ты слышишь звук лопаты. Прекрасное ощущение человека, проснувшегося в гробу, — какой-то монах пришел меня откапывать. Когда монахи стучатся в дверь, то произносят молитву: «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй нас грешных!»

И вот представляете — темно, скрежет лопаты, и эта молитва — Аминь!

Еще впечатление той поездки. Батюшка Иларион прекрасно исповедует. Ты ему что угодно говоришь, а он не безучастно слушает, а искренне всем своим огромным телом сокрушается: «Ой-ой-ой, ай-ай-ай». Впечатляет.

— А книги были?

— Большое впечатление произвели «Старец Силуан».  Я сам не был знаком с отцом Александром Менем, но у меня очень много знакомых, которые были его прихожанами, и у них всегда можно спросить, что думал о. Александр Мень по тому или иному вопросу. Например, вот мне всегда было непонятно, как бабушки во время общей исповеди тебя толкают,что-то им постоянно не нравится, на женщин в штанах кричати т. д. Оказывается, отец Александр, когда у него спрашивали про таких бабушек, отвечал: «Не беспокойтесь. Вы им тоже не нравитесь».

 
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Яндекс.Метрика